[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

— Фид, слышишь меня? — Кот поднял голову и крикнул в переговорник. Голос окреп, и в нём проступили командные нотки человека, который знает местность. — Три километра прямо, до поваленной секвойи. Там будет овраг. Сворачивай в него. Это каньон «Ржавая Пасть». Магнитные аномалии в породе, глушилки Корпорации туда не пробивают. Проедем как по трубе.

Спустя какое-то время руль «Мамонта» качнулся, БТР резко забрал влево, и меня бросило на борт. Я ухватился за поручень, удержался.

Под колёсами сменился звук. Чавкающее месиво грязи уступило жёсткому скрежету покрышек по камню, сухому, скрипучему, как мел по доске. Каменистое дно каньона приняло двадцать тонн «Мамонта» с гулким рокотом, который пошёл через днище и отдался в скамьях, в стенах, в костях.

Ход выровнялся. Перестало трясти. Дизель перешёл на ровные обороты, и машина пошла ровнее, увереннее, и по звуку камней под колёсами я понимал, что мы ехали по узкому ущелью, стены которого отражали рокот двигателя и возвращали его обратно удвоенным эхом.

Я сел обратно на скамью. Прислонил затылок к холодной переборке, и металл обжёг кожу приятным ледяным прикосновением.

Закрыл глаза. Сервоприводы «Трактора» гудели на холостом ходу, остывая после нагрузки, и этот тихий гул был похож на мурлыканье огромного уставшего кота. Синтетические мышцы ныли, разряжая молочную кислоту, которую биосинтетическое тело производило с той же добросовестностью, что и настоящее. Колено пульсировало знакомой тупой болью. Веки «Трактора» были тяжёлыми.

Минута покоя. Каменные стены каньона ровно гудели снаружи, дождь стучал по броне тише, приглушённый скальными навесами, и в десантном отсеке установился почти мирный полумрак, в котором Док перебинтовывал бровь Дюка, Кира проверяла магазин, а Алиса молча сидела, прижав колени к груди.

Интерфейс вспыхнул. Жёлтый означал обнаружение внешней угрозы.

— Шеф… У нас проблема.

Голос Евы звучал не так, как обычно. Не было сарказма. Не было игривости. Не было даже той ледяной собранности, с которой она наводила турель минуту назад. В её голосе стояла вибрация, мелкая, частая, цифровая рябь, которую я слышал впервые, и от которой мне стало не по себе. ИИ не умеют бояться. Но Ева 2.0 с прошивкой «Генезис» научилась многому, чего не умели обычные ИИ.

— Спутник Корпорации засёк нас? — предположил я.

— Хуже.

Хуже. Когда ИИ, способный вскрыть военные протоколы за полторы секунды, говорит «хуже», стоит прислушаться.

— Я фиксирую пинг. Очень мощный сканирующий импульс. Широкополосный, направленный, с адаптивной модуляцией. И он идёт не с неба, — доложила она.

Пауза. Четверть секунды, за которую я успел прокрутить в голове десяток вариантов, и ни один из них мне не понравился.

— Он идёт из-под земли, — добавила Ева.

В интерфейсе развернулась спектрограмма. Зелёные пики частот прыгали на чёрном фоне, выстраиваясь в рисунок, который я видел раньше. Видел в шахте, на мониторах лаборатории, когда Ева сканировала нейросеть Улья. Те же волнообразные паттерны, та же ритмическая структура, похожая на кардиограмму чего-то живого и очень большого.

Только масштаб другой. Амплитуда пиков на этой спектрограмме была в десятки раз выше. Как если бы рядом с сигналом комнатного радиоприёмника поставили промышленный радар.

— Это биометрическая частота, — почти шёпотом, осторожно сказала Ева. — Она на девяносто девять процентов совпадает с частотой нейросети Улья, которую мы убили в шахте. Только эта в тысячу раз мощнее.

Пики на спектрограмме пульсировали. Ритмично, размеренно, с интервалом в полторы секунды. Как сердцебиение. Как дыхание. Как шаги чего-то, что идёт за тобой в темноте и не торопится, потому что знает, что бежать тебе некуда.

— Она сканирует наш корпус, шеф. Читает контуры. Считает массу. Пастырь знает, что мы здесь.

Ева замолчала на секунду.

— И он ведёт нас, — добила она.

Глава 9

Пики на спектрограмме пульсировали. Полторы секунды между ударами, ровные, как метроном, и каждый удар прокатывался по зелёным столбикам частот, заставляя их прыгать вверх и медленно оседать обратно.

Я смотрел на этот ритм с закрытыми глазами, и в темноте визора спектрограмма казалась единственным живым объектом во вселенной. Весь остальной мир сжался до глухого рокота дизеля, скрежета камней каньона под колёсами и тяжёлого дыхания семи человек в бронированном ящике, продирающемся сквозь ночь.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар.

Чужое, подземное, чудовищно мощное сердцебиение чего-то, что лежало под нами в толще породы и слушало, как двадцать тонн стали ползут по каменному дну каньона.

Паники не было. Она случается, когда не понимаешь, что происходит. Я понимал.

Амплитуда пиков выглядела рассеянной. Зелёные столбики прыгали неравномерно, смазанными всплесками, и боковые лепестки сигнала расползались по шкале частот жирными кляксами. Если бы Пастырь стоял прямо над нами с направленным локатором, спектрограмма была бы другой. Чистая, острая, сфокусированная, как луч лазерного дальномера. А это…

Это был радар слепого.

Мощный, чувствительный, способный засечь вибрацию двадцатитонной машины за километры. Но слепой. Пастырь не стоял над нами. Он лежал где-то далеко, вплетённый в корневую систему джунглей, в ту гребаную грибницу Улья, которая пронизывала породу, как капилляры пронизывают мышечную ткань. Он использовал её как пассивный сенсор. Чувствовал вибрацию. Считывал массу. Но сквозь магнитные аномалии каньона, сквозь железистую руду, которая глушила электронику и превращала компасы в бесполезные игрушки, он не мог «распробовать» то, что катилось по его трубе.

Он знал, что мы здесь. Но не знал, кто мы.

Пока не знал.

Разница между «пока» и «уже» для сапёра измеряется в граммах тротила и миллиметрах провода. Иногда этого хватает. Иногда нет.

Я открыл глаза. Жёлтые стробоскопы мигали в полумраке десантного отсека, заливая лица неровным тревожным светом. Все смотрели на меня и ждали.

Нажал тангенту интеркома на нагрудной панели и произнес:

— Фид. Глуши дизель до крейсерских. Пониженная передача, ровный ход. Фары выключить, турель в спящий режим. Едем тихо.

Секунда. Две.

— Принял, — голос Фида раздался из динамика, спокойный. Хороший боец. Не тот, что спрашивает «зачем», а тот, что делает и спрашивает только когда уже всё сделано.

Рёв дизеля опал, как опадает пламя, когда прикручиваешь горелку. Утробный низкий гул сменил натужный вой, и «Мамонт» перестал дрожать мелкой лихорадочной тряской, перейдя на ровное, плавное покачивание.

Каменистое дно каньона шуршало под покрышками мягче. Эхо от стен стало глуше, ленивее, и в десантном отсеке наступила обманчивая тишина, в которой стало слышно, как капает вода с разъеденного кислотой правого борта.

Кап. Кап. Кап.

— Ева, — мысленно позвал я. — Сигнал ослаб?

Пауза. Полсекунды.

— Амплитуда снизилась на двенадцать процентов. Магнитный фон каньона экранирует, но не блокирует. Он всё ещё нас чувствует, шеф. Просто хуже, — ответила Ева.

— Хуже ему достаточно. Мы для него сейчас кусок железа, который катится по трубе. Пусть так и думает.

— Оптимистично, — сказала Ева. — Мне нравится. Особенно слово «пусть». Очень уверенное слово для человека, которого сканирует существо, управляющее биосферой.

Я не ответил. Спорить с ИИ, когда она права, бессмысленно. Спорить с ИИ, когда она язвит от страха, неизвестно откуда взявшегося, бесполезно вдвойне.

Спектрограмма продолжала пульсировать. Я смотрел на неё, и сапёрская часть мозга перебирала варианты.

Биосигнал шёл через породу. Порода каньона была насыщена железистыми включениями, иначе магнитные аномалии не глушили бы электронику. Железо в породе экранировало. Не блокировало, но рассеивало, и чем толще прослойка между нами и поверхностью, тем хуже Пастырь нас «видел».

Значит, надо держаться низин. Оврагов. Каменных русел. Всего, где между двадцатью тоннами стали и грибницей лежал максимальный слой минерала.